Будапешт, MITEM и театр, которому пора проснуться: будапештский диагноз азербайджанскому театру
Будапешт для меня уже не чужой город. Впервые я оказался здесь в 2023 году на Театральной Олимпиаде. Эта поездка совпала с моим медовым месяцем с Эмилией Деменцовой, театральным критиком, и потому город сразу вошёл в мою память не только через спектакли, залы и профессиональные встречи, но и через личное счастье. Есть города, которые ты посещаешь. А есть города, которые начинают что-то знать о тебе.
Сегодня я снова в Будапеште и снова на театральном фестивале. Это мой третий визит в Венгрию и второй – на MITEM – Madách International Theatre Meeting (Международная театральная встреча имени Имре Мадача). С 2014 года усилиями режиссёра Аттилы Виднянского этот проект занял прочные позиции на фестивальной театральной карте мира. Второй приезд всегда пристальнее первого. Ты уже смотришь не только на спектакли, но и на то, как фестиваль мыслит. MITEM не похож на набор случайных международных показов, у него есть внутренняя драматургия. В этом году он начался и завершился шекспировским «Ричардом III», и эта рамка многое объяснила: театр снова смотрит на власть, страх, насилие, компромисс.
В этот раз мне удалось посмотреть пять спектаклей.
«Оборванная мелодия» Сардара Тагировского – тонкая работа о татарском композиторе Фариде Яруллине, авторе первого татарского балета «Шурале». Это спектакль не о памятнике, а о памяти. В нём национальная культура не стала фольклорной открыткой. Она звучит как способ сопротивляться исчезновению. Биография обрывается, но мелодия продолжается. И это, пожалуй, главное: искусство не побеждает смерть, но не даёт смерти сказать последнее слово.
«Вишнёвый сад» Николая Коляды в польском Театре Виткацы напомнил, что иногда комедия честнее трагедии. Трагедия требует высоты, а комедия показывает, как человек сам себя унижает и даже не замечает этого. Здесь на сцене Чехов после катастрофы, сад как будто уже вырублен, остались пластиковые стаканчики, человеческая нелепость, грубость, усталость и комедия распада.
«Аквариум» Нины Плаваняц из Сербии – камерная история о матери, дочери и наследовании боли. Этот спектакль напомнил, что большой театр не всегда нуждается в больших декорациях. Иногда достаточно комнаты, двух женщин и памяти, которая не даёт дышать. В нём есть то, чего нам часто не хватает – доверие к тишине и к зрителю.
«Пиноккио. Что такое человек?» Давиде Иодиче – спектакль, который задаёт простой и страшный вопрос: кто имеет право считаться человеком? Это не социальный проект, которому надо аплодировать из гуманности, хотя участвуют в нём артисты, которых обычно не ставят в центр профессиональной сцены. После него особенно стыдно за множество «правильных» спектаклей, где всё на месте – свет, речь, костюм, дисциплина, – но на сцене нет человека.
И, наконец, «Ричард III» театра «Гешер» в постановке Итая Тирана – для меня лучший спектакль фестиваля. Ричард в исполнении Евгении Додиной страшен не только жестокостью, но и обаянием. Зло здесь не приходит с табличкой «я зло». Оно шутит, соблазняет, делает зрителя соучастником своей игры. Тиран показывает не монстра, ворвавшегося в здоровое общество, а общество, уже готовое к монстру. Тирания складывается из взглядов, пауз, компромиссов, молчания и аплодисментов.
После таких фестивалей особенно трудно думать об азербайджанском театре. Не потому, что «у них всё хорошо, а у нас всё плохо». Так просто не бывает. Но разница в другом: там существует движение. Там театр пытается быть необходимым. А у нас слишком часто театр напоминает болото. Болото – это не отсутствие таланта. Таланты у нас есть. Актёры есть. Режиссёры есть. История есть. Материал есть. Болото – это отсутствие движения. Болото – это когда все хвалят друг друга, потому что критика опасна. Когда премьера становится пунктом отчёта, а не событием. Когда международный фестиваль остаётся витриной, а не лабораторией. Когда театр боится скандала больше, чем посредственности. Самое страшное, что в болоте тоже есть жизнь. Там что-то движется, зеленеет, иногда даже красиво отражает небо. Но течения нет.
В азербайджанском театре сегодня слишком много взаимной вежливости и слишком мало художественного стыда. А без стыда перед профессией театр быстро превращается в имитацию. Все знают, кто талантлив, кто устал, кто давно повторяет себя, кто занимает чужое место, кто делает вид, что руководит процессом, кто боится нового языка. Все знают. Но почти никто не говорит. Потому что говорить – значит нарушить семейный праздник. А у нас театр часто существует как большой семейный праздник, где нельзя портить настроение. Все друг другу «дорогие», «уважаемые», «выдающиеся», «талантливые». Все поздравляют всех. Все пишут правильные посты. Все аплодируют. Но в какой-то момент аплодисменты становятся способом не слышать тишину. И в этой тишине главный вопрос: что из сегодняшнего азербайджанского театра могло бы стать ноу-хау на международном фестивале? Не «что мы можем показать из уважения к традиции». Не «кого можно отправить по линии культурного обмена». Не «какой спектакль не стыдно вывезти». А именно – что может удивить? Что может изменить разговор? Что может предложить новый сценический язык, новую форму работы с актёром, новую честность, новую боль, новую свободу? Пока ответ слишком часто звучит неуверенно.
А все наши соседи, напротив, активны. Они продвигают свой театр за рубежом. Они присутствуют. Они строят связи, участвуют в фестивалях, работают с переводами, создают образ своей культуры. Можно сколько угодно не любить этот факт, но отрицать его глупо. Международное пространство не терпит пустоты. Если ты сам не рассказываешь о себе, за тебя расскажут другие. Если ты не занимаешь место, его займут. Культурная карта мира не составляется из обид. Она составляется из присутствия.
Азербайджанскому театру пора перестать ждать приглашения к разговору и начать говорить так, чтобы не пригласить было невозможно. Для этого нужны лаборатории, независимые площадки, переводы современной драматургии, резиденции, настоящая критика, международные связи, рискованные режиссёрские опыты. Но прежде всего нужна честность. Нельзя строить будущее, если любой диагноз воспринимается как предательство. Критика – это не ненависть к своему театру. Иногда критика – последняя форма любви к нему.
Я задаю эти вопросы не теоретически. В 2019 году мой независимый театр dOM и мой спектакль стали лауреатами международного фестиваля с формулировкой «за освоение нового сценического пространства и новые способы коммуникации со зрителем». Я вспоминаю об этом не ради награды, а потому что тогда стало очевидно, что даже в наших условиях возможно создавать форму, которая считывается за пределами локального контекста. Но после этого, по большому счёту, всем оказалось всё равно. Этот опыт не стал поводом для разговора, не стал импульсом для системы, не стал началом поддержки новых форм. Он просто остался частным успехом. А частный успех в болоте быстро превращается в одиночество. Возможно, поэтому сегодня я в России. Не потому, что перестал думать об азербайджанском театре, а потому что в какой-то момент стало ясно, что если среда не хочет слышать, художник начинает искать другое пространство для работы, риска и дыхания. Это не отказ от своего театра. Скорее, наоборот, иногда расстояние позволяет точнее увидеть, что с ним происходит.
Верю, что азербайджанский театр может быть другим. Он может быть живым, острым, узнаваемым, международным не по географии гастролей, а по силе художественного высказывания.
Но для этого ему надо проснуться.
