Исповедь народного художника

Почему Ашраф Гейбатов вынужден доказывать, что он существует

История культуры знает немало парадоксов, однако один из самых тревожных заключается в том, что общество порой начинает осознавать масштаб личности лишь тогда, когда диалог с ней уже невозможен. При жизни художник вынужден доказывать собственное право быть услышанным, объяснять значение созданных им произведений, напоминать о выставках, наградах, международном признании и многолетнем служении национальному искусству. После его ухода те же факты внезапно превращаются в предмет торжественных речей, мемориальных вечеров, альбомов и запоздалых исследований. Между живым голосом творца и официальной памятью о нем возникает опасная временная пропасть.

Эксклюзивное интервью с народным художником Азербайджана Ашрафом Гейбатовым раскрывает личную драму, за которой угадывается значительно более глубокая институциональная проблема. Речь идет о механизмах культурного признания, о способности государственных структур видеть художника за пределами протокольных дат, формальных писем и церемониальных жестов. Звание, юбилейное поздравление или краткое упоминание в официальной хронике еще не создают полноценного отношения к мастеру. Подлинное признание проявляется в сохранении наследия, организации ретроспективных выставок, поддержке исследовательских проектов, издании монографий, приобретении произведений для музейных собраний и создании условий, при которых художник может продолжать работать, не испытывая унизительной необходимости постоянно напоминать о себе.

Особенно остро эта проблема звучит в случае мастера, чье творчество десятилетиями было связано с образом Азербайджана, его исторической памятью, трагедиями, фольклором, городским пространством, тюркским миром и культурным присутствием страны за рубежом. Ашраф Гейбатов представлял азербайджанское искусство в международных институциях и культурных центрах, обращался к теме Ходжалинской трагедии, организовывал выставки, встречи и мастер-классы в регионах, формировал собственную коллекцию и выражал готовность передать государству значительную часть своего художественного и культурного наследия. На этом фоне отсутствие системного интереса к его архиву, произведениям и юбилейной дате воспринимается уже не как частная обида, а как симптом разрыва между официальной культурной риторикой и реальным отношением к носителям национальной памяти.

Культурная политика проверяется не масштабом праздничных декораций и количеством громких мероприятий. Ее зрелость определяется способностью различать ценность до того, как она станет невосполнимой утратой. Если соответствующие государственные органы не умеют своевременно работать с наследием живущих мастеров, оно обречено впоследствии восстанавливать это наследие по разрозненным архивам, частным собраниям, воспоминаниям современников и произведениям, оказавшимся за пределами страны. Такая практика превращает культуру из пространства преемственности в пространство постоянного опоздания.

В словах Ашрафа Гейбатова звучит горечь человека, который добился международного признания, сохранил верность своей стране и при этом столкнулся с бюрократической невидимостью на родине. Однако это интервью важно рассматривать шире личного конфликта. Оно ставит принципиальные вопросы: кто определяет место художника в национальной культурной иерархии? Почему признание часто зависит от административной инициативы, личных связей или случайного внимания чиновника? Каким образом государство должно принимать, каталогизировать и сохранять частные художественные коллекции? Почему исследовательская работа о крупных мастерах начинается с опозданием, а монографии, альбомы и мемориальные проекты нередко появляются тогда, когда сам художник уже не может участвовать в осмыслении собственной судьбы?

Перед нами откровенный разговор о творчестве, достоинстве, благодарности, разочаровании и страхе за будущее созданного наследия. Это голос художника, который просит разумной культурной стратегии. Его вопросы обращены к Министерству культуры, однако их адресат значительно шире. Они обращены ко всему обществу, поскольку равнодушие к судьбе художника постепенно становится равнодушием к собственной памяти. А культура, лишенная памяти о тех, кто создавал ее при жизни, рано или поздно начинает существовать в режиме посмертного оправдания.

— Ашраф муаллим, обычно юбилей художника становится поводом подвести творческие итоги, открыть ретроспективную выставку, выпустить альбом или монографию. Ваше 75-летие прошло в Азербайджане почти незамеченным. Что вы почувствовали — обиду, разочарование или уже привычную усталость?

— Ваша реакция звучит особенно болезненно, поскольку вы говорите уже не об одном пропущенном юбилее, а о многолетней модели отношения. Как вы сами объясняете это молчание?

— Основная причина, на мой взгляд, — равнодушие. Для творческого человека оно разрушительнее открытой критики. Критику можно принять, обсудить, оспорить. Равнодушие лишает художника самого пространства диалога. Его как будто нет. Его творчество не изучают, работы не собирают, вопросы о судьбе наследия откладывают, обращения получают формальные ответы. Я не понимаю, почему это происходит. Приходили разные министры, менялись руководители, возникали надежды, что отношение изменится. Однако механизм оставался прежним. Может быть, мои обращения не доходят до тех, кому они адресованы. Возможно, на каком-то бюрократическом этапе их останавливают. Мне тяжело обращаться к руководству через социальные сети, YouTube или публичные жалобы. Это не мой путь. Художник должен говорить произведениями. Но когда речь идет о сохранении наследия, молчание становится опасным. Картины не могут бесконечно ждать решения чиновника.

— В ваших словах слышится внутренний конфликт: с одной стороны — достоинство мастера, который не хочет просить внимания, с другой — необходимость напоминать о собственном вкладе. Насколько унизительна для художника эта ситуация?

— Очень унизительна. Я беру пример с таких великих людей, как великий кыргызский писатель Чингиз Айтматов. Мне посчастливилось дружить с ним, общаться, получать от него письма. Его отличала редкая скромность. Я тоже никогда не хотел постоянно повторять свою фамилию, перечислять достижения, доказывать, что я существую. Но наступает момент, когда молчание могут принять за отсутствие творческой биографии. Я вынужден говорить о фактах, поскольку за ними стоит история азербайджанского искусства. Мои персональные выставки проходили в НАТО в Брюсселе, в Совете Европы в Страсбурге, во Дворце Наций ООН в Женеве, в Ватикане, в Сенате Берлина, в Фонде Конрада Аденауэра, в Дипломатической академии Германии, в галерее Министерства юстиции Германии, в здании ТЮРКСОЙ в Анкаре, в Королевском культурном центре Иордании и во многих европейских странах. Я говорю об этом не ради тщеславия. За рубежом я представлял Азербайджан. Мои выставки были формой культурного присутствия страны. Поэтому вопрос отношения ко мне касается и отношения к тому образу Азербайджана, который я создавал десятилетиями.

— Ваше искусство часто воспринимают как соединение Востока и Запада, реального и фантастического. Некоторые искусствоведы определяли ваш метод как фантастический реализм. Насколько точно это отражает природу вашей живописи?

— Думаю, в этом определении есть смысл. Я получил серьезную профессиональную школу, много лет учился, изучал рисунок, композицию, монументальное искусство, историю живописи. Реалистическая основа для меня очень важна. Художник обязан уметь рисовать, владеть формой, пространством, пластикой человеческого тела, чувствовать цвет и масштаб. Но меня никогда не интересовало механическое копирование действительности. Реальность в искусстве должна пройти через воображение. Поэтому в моих работах исторические образы, архитектура, люди, легенды, фольклорные мотивы и символы соединяются в ином пространстве. Оно может быть узнаваемым и одновременно фантастическим. Я создаю мир, который опирается на конкретную культуру, но существует по законам художественной памяти. В этом мире Баку может стать мифом, Ичеришехер — театральной сценой истории, Апшерон — философским ландшафтом, а образ Азербайджана — частью большого тюркского культурного космоса.

— Можно ли сказать, что Азербайджан является главным героем вашего творчества?

— Безусловно. Главная тема моего творчества — родной Азербайджан. У меня существует около двенадцати больших тематических направлений. Это история Азербайджана, фольклор, Баку, Ичеришехер, Апшерон, портреты, морские пейзажи, монументальные многофигурные композиции. В последние годы важное место занял тюркский мир. Я стал рассматривать Азербайджан внутри большой семьи тюркских народов. Мне интересно показывать общие культурные коды, эпические сюжеты, историческую память, орнаментальный язык, музыку, костюм, философию степи и города. Это огромный мир, который еще ждет глубокого художественного осмысления. Мои выставки в Германии часто были посвящены именно тюркской тематике. В Баку состоялась персональная выставка в Фонде тюркской культуры. Для меня это важный этап, поскольку национальное искусство становится сильнее, когда осознает свои глубокие цивилизационные связи.

— Особое место в вашей биографии занимает цикл, посвященный Ходжалинской трагедии. Почему вы решили говорить об этой боли языком живописи?

— Потому что это мой гражданский долг как азербайджанца и художника. Я создал серию картин и два панно, посвященных Ходжалинской трагедии. Одно из панно передал азербайджанскому музею. Другое хранится у меня в Берлине. Каждый год в конце февраля я организую там выставки, чтобы напоминать людям о Ходжалы. Иногда спрашивают, почему я не привожу эти работы в Баку. В Азербайджане общество знает о трагедии. За рубежом приходится объяснять, показывать, пробивать стену незнания или политически удобного молчания. Поэтому присутствие этих произведений в Европе имеет особое значение. Высокое искусство способно говорить о трагедии без публицистического крика. Оно работает через образ, цвет, человеческое лицо, сломанное пространство, тишину. Иногда тишина картины производит более сильное впечатление, чем множество речей.

— Возникает парадокс: ваши произведения выполняют за рубежом функцию культурной и исторической дипломатии, однако внутри страны их автор ощущает себя недостаточно признанным. Как вы переживаете это противоречие?

— Это действительно парадокс. Я посвятил свое творчество Азербайджану, представлял страну на международных площадках, создавал положительный образ ее культуры. При этом, когда речь заходит о доставке моих картин в Баку, организации полноценной ретроспективы или сохранении наследия, выясняется, что возможностей нет. Министерство культуры предложило мне выставку в Музейном центре. Само предложение можно было бы приветствовать, но для ретроспективной выставки нужны произведения разных лет. Основная часть моих картин находится в Германии. Я попросил оказать содействие в их перевозке и получил ответ, что транспорт предоставить невозможно. Тогда возникает логичный вопрос: каким образом организуются международные проекты и выставки зарубежных художников? Для них находятся логистика, транспорт, залы, бюджеты. Почему для произведений народного художника Азербайджана, многие десятилетия представляющего страну за рубежом, подобная возможность отсутствует? Мне предлагали провести выставку на четвертом этаже здания без лифта. Значительная часть людей моего поколения физически не сможет туда подняться. Можно, конечно, провести открытие: сказать несколько слов, перерезать ленту, выпить чай, сделать фотографии. Но меня интересует содержание, а не отчетность.

— Вы словно противопоставляете живую культурную политику ритуальной. В чем для вас заключается разница?

— Живая культурная политика начинается с понимания ценности. Художнику требуется мастерская, пространство для хранения работ, возможность показывать их зрителю, профессиональная критика, издание книг и альбомов. Государственным музеям необходимо вовремя приобретать значимые произведения. Искусствоведы должны исследовать творчество мастеров при их жизни, разговаривать с ними, изучать архивы, фиксировать историю создания картин. Ритуальная политика ограничивается письмом, ленточкой, несколькими фотографиями и коротким отчетом. После этого все расходятся, а проблемы остаются. У меня нет в Баку полноценной мастерской. Я — художник-монументалист, создаю большие многофигурные композиции. Однако работать приходится на площади в несколько квадратных метров. У меня двенадцать панно, и их негде хранить. Большая работа «Легенда о Шахе Исмаиле» находится фактически в общем коридоре. Разве это нормальная судьба монументального искусства?

— Художник-монументалист мыслит масштабом общественного пространства. Получается, ваши произведения создавались для больших зданий и залов, но оказались заперты в тесноте?

— Именно так. Монументальная композиция должна жить в архитектуре. Она рассчитана на дистанцию, на движение зрителя, на общественное пространство. Ее нельзя полноценно воспринимать в маленькой комнате или хранилище. Мои панно могли бы украшать государственные учреждения, культурные центры, университеты, общественные здания. Они содержат национальные сюжеты, исторические и фольклорные образы. Но закупки почти не производятся. Когда Таир Салахов приезжал в Баку, его произведения приобретались. Это естественно: государство должно собирать работы крупных мастеров. У меня за многие годы приобрели лишь одну большую композицию — «Ulu torpaq». Она находится в хранилище Музея искусств, хотя создавалась для публичного пространства. Картина, которую никто не видит, словно говорит в закрытой комнате.

— Вы упомянули выдающегося мастера кисти, народного художника Таира Салахова. Какую роль он и Саттар Бахлулзаде сыграли в формировании вашего художественного мировоззрения?

— Они были для меня духовными ориентирами. Таир Салахов олицетворял огромную профессиональную дисциплину, масштаб личности, уважение к рисунку и композиции. Его отношение к искусству было очень серьезным. Он понимал, что художник представляет свою культуру и несет ответственность за каждую работу. Саттар Бахлулзаде показал, как национальный пейзаж может превратиться в самостоятельную философию. В его произведениях природа Азербайджана становилась состоянием души. Он умел видеть цвет там, где обычный взгляд замечал лишь землю, гору или дерево. Я учился у них отношению к профессии. Художник должен пройти школу, владеть ремеслом, иметь внутреннюю культуру. Свобода в искусстве возникает после знания, а не вместо него.

— Ваше отношение к современному концептуальному искусству довольно критично. Вас тревожит сам авангард или утрата профессиональной школы?

— Скорее утрата школы. Я не утверждаю, что все новые направления лишены ценности. Возможно, концептуализм актуален для своего времени, возможно, он выражает определенные идеи. Но я вижу, что иногда современность становится оправданием отсутствия мастерства. Я учился двенадцать лет. Осваивал рисунок, живопись, композицию, монументальные техники. Сегодня человек может представить объект, жест или идею и сразу объявить себя художником. Международные площадки часто поддерживают именно такой язык, поскольку он понятен глобальной кураторской системе. В результате азербайджанское искусство за рубежом порой представляют работы, в которых трудно увидеть Азербайджан, его школу, пластику, цветовую культуру, историческую глубину. Эксперимент необходим. Но эксперимент без основы быстро превращается в эффект. Высокое искусство требует времени, труда, таланта и внутреннего содержания.

— Можно ли считать ваше творчество формой сопротивления глобальной обезличенности?

— Думаю, да. Я хочу, чтобы в моих картинах узнавали Азербайджан. Узнавали не по буквальному изображению флага или известного здания, а по духу, ритму, цвету, характеру людей, по соединению Востока и Запада. Глобальный художественный рынок часто требует универсального языка. Однако универсальность иногда достигается ценой утраты лица. Мне ближе искусство, которое идет к миру через национальную глубину. Чем сильнее художник связан со своей культурой, тем интереснее он другим народам. Чингиз Айтматов стал мировым писателем через киргизскую степь, эпос, память и судьбу своего народа. Саттар Бахлулзаде пришел к универсальной красоте через азербайджанский пейзаж. Я тоже иду к миру через Азербайджан.

— При этом вы много лет живете в Германии. Как расстояние повлияло на ваше восприятие родины?

— Расстояние обостряет память. Когда постоянно живешь в городе, многие детали перестаешь замечать. На расстоянии вспоминаешь свет на камнях Ичеришехера, запах моря, апшеронский ветер, разговоры во дворах, лица друзей, старый Баку. Для меня Баку — город юности, дружбы, человеческого общения. Я очень дорожу людьми. Экзюпери писал о ценности общения, и с возрастом понимаешь это особенно ясно. Я не коммерческий художник. Много работ дарил друзьям, известным людям, учреждениям. Для меня человеческая связь часто важнее цены картины. Возможно, с точки зрения рынка это непрактично, но искусство нельзя измерять исключительно продажами. Германия дала мне возможность работать, организовывать выставки, встречаться с европейской публикой. Азербайджан остается источником моей внутренней энергии.

— Вы ежегодно приезжаете на родину и посещаете регионы. Почему для вас важны эти поездки?

— Потому что культура не должна замыкаться в столичных залах. Я побывал примерно в двенадцати районах Азербайджана. В центрах Гейдара Алиева проводил экспресс-выставки, встречи с жителями и мастер-классы. Все это делалось по моей инициативе. Для меня важно общаться с людьми, особенно с молодежью. В районах живут талантливые дети, которым порой не хватает встречи с профессиональным художником. Они должны увидеть, как рождается композиция, как работает цвет, как формируется образ. Я приезжаю на родину и еду дальше — в города и районы. Это требует времени, сил и средств. Но я воспринимаю такие поездки как часть своей миссии. Государственная культурная политика тоже должна двигаться к человеку. Искусство, существующее исключительно в центре столицы, постепенно теряет связь со страной.

— Одной из самых тревожных тем нашего разговора становится судьба вашей коллекции. Что именно вы хотели бы передать Азербайджану?

— Практически все свое наследие. В Баку у меня есть квартира-музей, предоставленная Президентом Ильхамом Алиевым. Я всегда говорю об этом с благодарностью. Там собраны произведения искусства, антикварные предметы, статуэтки и памятные вещи из разных стран, где я бывал. В Берлине находится огромный массив картин, архивов, документов и книг. Чердак заполнен произведениями. Есть крупные композиции, которые трудно перевозить и хранить. Я предлагал государству в будущем передать эту коллекцию Азербайджану при условии создания достойного музейного пространства. Речь идет не о личном комфорте. Я думаю о целостности наследия. Когда коллекция распадается, часть вещей продается, часть исчезает, часть остается за границей, восстановить ее потом почти невозможно. Государство должно работать с такими архивами заранее, пока автор жив, помнит историю каждого произведения и может сам участвовать в создании экспозиции.

— Вы допускаете, что наследие может перейти другой стране?

— Да, такая вероятность существует. В Кыргызстане, в Бишкеке, мне готовы оказать серьезную поддержку. Там существует интерес к моей коллекции и творчеству. Я связан с тюркским миром, поэтому подобное предложение для меня понятно и дорого. Но, конечно, я хотел бы, чтобы основная часть наследия осталась в Азербайджане. Это моя родина, главный герой моего искусства. Однако наследию необходимо реальное пространство. Его нельзя передать абстрактному обещанию. Нужны помещение, каталогизация, профессиональное хранение, музейная концепция и юридические гарантии. Если на родине при жизни художника невозможно решить вопрос доставки его работ, закономерно возникает тревога: что произойдет с ними после его ухода?

— Вас пугает даже перспектива посмертного признания?

— Пугает и огорчает. После смерти художника часто начинают проводить вечера памяти, выпускать альбомы, писать статьи. Возникают слова о великом наследии. Но почему это нельзя делать при жизни? Сегодня нет фундаментальной монографии о моем творчестве. Есть статьи, телепередачи, репортажи, публикации, но нет большого научного исследования, которое рассмотрело бы этапы моего пути, художественный язык, монументальные работы, международные выставки, цикл о Ходжалы, тему тюркского мира. Неужели нужно ждать десять или двадцать лет, чтобы начать собирать материалы? К тому времени многое может исчезнуть, документы потеряются, свидетелей станет меньше. Посмертная память выглядит благородно, но нередко она скрывает прижизненное равнодушие.

— В ваших словах много критики в адрес Министерства культуры. При этом вы подчеркиваете благодарность руководству страны. Для вас важно разделять государство и бюрократический аппарат?

— Безусловно. Я благодарен Президенту Ильхаму Алиеву за предоставленную квартиру, гражданство Азербайджана, награждение орденом «Терегги». На шестидесятилетие Президента Комитет по работе с диаспорой преподнес ему мою работу «Salam, Azərbaycan!». Для меня это большая честь. Но существует аппарат, который обязан доводить информацию до руководства, готовить представления, реагировать на обращения, заниматься вопросами художников. Если этот аппарат не работает, имя мастера исчезает между кабинетами. Я обращался по вопросу президентской пенсии. Для меня она имела бы практическое значение: позволила бы чаще приезжать в Баку, дольше оставаться здесь, проводить выставки и встречи. Я живу на небольшую немецкую пенсию, значительная часть средств уходит на билеты. Ответа, который решил бы проблему, я не получил.

— Что для вас сегодня было бы подлинным признанием? Новая награда, юбилейная выставка, музей?

— Награда приятна каждому человеку, но я думаю прежде всего о деле. Нужна полноценная ретроспективная выставка в достойном пространстве. Необходимо доставить работы из Германии, собрать произведения, находящиеся в Азербайджане, подготовить серьезный каталог. Нужна монография с участием профессиональных искусствоведов. Следует оцифровать архив, письма, фотографии, афиши, документы, материалы международных выставок.Необходимо решить вопрос мастерской и хранения монументальных работ. Государственные музеи могли бы рассмотреть возможность приобретения произведений. И, конечно, важно определить будущее коллекции. Если будет создан дом-музей или соответствующий музейный зал, я готов передать государству значительную часть того, что собирал всю жизнь. Вот это я назвал бы признанием. Все остальное может быстро превратиться в церемонию.

— Ваши слова звучат как частное обращение, однако за ними видна проблема целого поколения художников. Считаете ли вы себя голосом более широкой творческой среды?

— Я могу говорить только от своего имени, но знаю, что подобные чувства знакомы многим. Есть художники, композиторы, писатели, ученые, которые создавали десятилетиями, а затем оказались на периферии внимания. Они не умеют добиваться встреч, обращаться через знакомых, постоянно напоминать о себе. Культура не должна зависеть от способности человека войти в нужный кабинет. Нужна система, которая сама видит возраст мастера, состояние его архива, юбилейные даты, значимость произведений, необходимость поддержки. Министерство культуры обязано располагать полной картиной художественной жизни страны. Когда человек вынужден лично доказывать свое значение, это уже свидетельство институциональной слабости.

— Вы пишете книгу «Время и случай». Каким будет этот текст? Мемуарами, исповедью, хроникой эпохи?

— Наверное, всем сразу. Я прожил интересную жизнь. Встречался с выдающимися людьми, дружил с Чингизом Айтматовым, общался с художниками, писателями, дипломатами, политиками. Участвовал в выставках в разных странах, видел разные культурные системы. В книге будут размышления о творческом процессе, встречи, любовь, дружба, разочарования. Я хочу рассказать и о том, как создавались произведения, откуда возникали образы, как менялось мое отношение к искусству. Название «Время и случай» связано с тем, что судьба художника складывается из труда, времени и неожиданных обстоятельств. Иногда одна встреча открывает перед тобой мир. Иногда одно решение чиновника закрывает дорогу на годы. Я хочу быть честным. Без мести, но и без умолчаний.

— После всего пережитого вы еще надеетесь быть услышанным?

— Надеюсь. Иначе я бы не продолжал работать. Я не прошу незаслуженного признания. Пусть специалисты оценят мое творчество профессионально. Пусть скажут, что имеет художественную ценность, а что нет. Я готов к серьезному разговору. Но игнорирование — это не оценка. Молчание учреждения еще не означает отсутствие значения у художника. Мне 75 лет, однако я продолжаю создавать новые работы, строить планы, готовить поездки, думать о выставках. Я хотел бы чаще приезжать в Баку, общаться с людьми, работать для Азербайджана. Главное мое желание — чтобы созданное за десятилетия не рассеялось, не оказалось случайно распределено между странами, чердаками, коридорами и закрытыми хранилищами. Художник когда-нибудь уходит. Его картины остаются. Вопрос заключается в том, сумеет ли общество вовремя понять, что именно ему оставили.

…Разговор с Ашрафом Гейбатовым заканчивается, однако ощущение завершенности не возникает. Наоборот, после последних слов народного художника вопросов становится больше.

Почему произведения, способные украшать общественные здания, хранятся в подъездах и коридорах? Почему о творчестве народного художника до сих пор нет фундаментальной монографии? Почему доставка картин из Европы оказывается непреодолимой задачей для культурного ведомства? Почему мастер, представлявший Азербайджан на международных площадках, вынужден сам объяснять значение своей культурной миссии?

Ответы на эти вопросы определят судьбу одной коллекции. Вместе с тем они покажут, насколько культурная система готова работать с живым наследием, пока оно еще имеет голос, память и автора.

Высокое искусство часто говорит тихо. Бюрократия привыкла реагировать на громкие сигналы. Между этой тишиной и административной глухотой могут исчезнуть картины, архивы, письма, человеческие истории и целые главы национальной культуры.

Ашраф Гейбатов пока продолжает говорить сам. Значит, время услышать его еще остается.